Есть опыт, знакомый каждому, кто долго судил. Дело разрешено верно. Норма применена та, которая подлежала применению. Доказательства оценены, сроки соблюдены, приговор устоял в апелляции. И всё-таки остаётся что-то, не уместившееся в решение, — нечто, о чём нельзя написать в мотивировочной части, потому что для этого нет процессуальной формы.

Это и есть остаток.

Я намеренно называю его так — не «пробелом» и не «ошибкой». Пробел закрывается аналогией, ошибка исправляется инстанцией. Остаток не закрывается ничем, потому что он возникает не из недостатка нормы, а из самой её природы.

Почему остаток неизбежен

Норма по своему устройству говорит о типичном. Она построена как обобщение: законодатель берёт множество жизненных положений, отсекает частности и оставляет признаки, повторяющиеся достаточно часто, чтобы их стоило урегулировать. В этом её сила — предсказуемость, равенство, защита от произвола. И в этом же её предел.

Дело, которое лежит перед судьёй, никогда не бывает типичным. Типичны составы, а не судьбы. Между общей нормой и единичным случаем всегда остаётся зазор, и этот зазор не дефект юридической техники — он структурный. Аристотель заметил это ещё в «Никомаховой этике», введя понятие epieikeia: справедливое в конкретном случае как поправка к закону там, где закон, говорящий в общей форме, неизбежно оказывается слишком грубым для единичного. Не отмена закона, а его исправление именно в той точке, где всеобщность закона не справляется.

Значит, остаток — не свидетельство плохого закона. Хороший закон производит его ровно так же, как плохой. Разница лишь в том, что хороший закон оставляет судье инструменты обращения с остатком, а плохой делает вид, что остатка нет.

Чем остаток не является

Здесь нужна строгость, иначе рассуждение соскользнёт туда, где я меньше всего хотела бы его видеть.

Остаток — не разрешение судить «по совести вместо закона». Ссылка на справедливость как на аргумент против прямого предписания нормы есть не правосудие, а его имитация. Судья, который позволяет себе поправлять закон всякий раз, когда закон кажется ему суровым, производит не справедливость, а неравенство: два одинаковых дела получают разные исходы в зависимости от внутреннего состояния судьи. Неравенство — это тоже несправедливость, только менее заметная, потому что она распределена между делами, а не сосредоточена в одном.

Остаток — не сочувствие. Сочувствие обращено к одной стороне; справедливость обращена к отношению между сторонами. Судья, жалеющий подсудимого, и судья, жалеющий потерпевшего, находятся в одинаковом положении: оба заменили оценку отношения оценкой лица.

Остаток — и не «внутреннее убеждение» в доказательственном смысле. Убеждение отвечает на вопрос, что было. Остаток появляется позже — когда установленное уже не оспаривается и вопрос смещается к тому, что с этим установленным делать.

Где остаток входит в право легально

Право не слепо. Оно знает о своём зазоре и строит шлюзы, через которые остаток допускается внутрь — под контролем и с обязанностью мотивировать.

Первый шлюз — усмотрение в пределах, заданных законом. Назначение наказания есть наиболее очевидный случай: закон даёт вилку и перечень обстоятельств, но не вычисляет результат. Внутри вилки работает именно оценка единичного — личность, роль в содеянном, поведение после, соразмерность. Здесь остаток не контрабанда, а прямо предусмотренная работа судьи.

Второй шлюз — оценочные понятия. Разумность, добросовестность, существенность нарушения, малозначительность, соразмерность — это не недоработка законодателя, а сознательно оставленные отверстия, через которые в норму впускается конкретность. Законодатель как бы говорит: я не могу описать все случаи, поэтому описываю критерий и передаю вам оценку.

Третий шлюз — конституционные начала и принципы отрасли. Они действуют не вместо нормы, а как рамка её истолкования: из двух допустимых прочтений выбирается то, которое не разрушает основание, ради которого норма существует.

Четвёртый шлюз, самый узкий и самый опасный, — предел терпимости права к собственному результату. Классическая его формулировка принадлежит Густаву Радбруху, писавшему уже после войны: закон, конфликт которого со справедливостью достигает нестерпимой степени, утрачивает качество права. Это не рабочий инструмент повседневного правосудия, а маркер крайности — и упоминать его следует именно так, чтобы не превратить исключительное в обыденное.

Всё, что проходит через эти шлюзы, перестаёт быть остатком: оно становится частью решения и подлежит мотивировке. Настоящий остаток — то, что не прошло ни через один из них.

Что делать с тем, что не прошло

Мой ответ будет, возможно, разочаровывающе скромным: остаток нужно опознать и назвать — прежде всего для себя.

Опасен не остаток, а его отрицание. Судья, убеждённый, что норма покрыла случай без остатка, теряет способность видеть границу собственной работы. Именно из этой убеждённости рождается тон судебных актов, который я бы назвала бесшовным: текст, где всё сходится, где ни одно обстоятельство не оказало сопротивления, где решение выглядит вычисленным. Такой текст почти всегда означает, что сопротивление было и было проигнорировано.

Обратное — не мягкость, а честность формы. Мотивировка, в которой видно, что именно взвешивалось и что было отвергнуто, оставляет остаток видимым, не выдавая его за норму. Проигравшая сторона в таком решении понимает не только что суд решил, но и где именно её довод достиг предела и почему предел там. Это и есть максимум, который право может дать в точке зазора.

И ещё одно. Остаток — источник развития права. Практика меняется не там, где норма применяется гладко, а там, где она трёт. Сумма однотипных остатков, накопленная судами, есть, по сути, готовое законодательное предложение — то, что позже становится разъяснением высшей инстанции, изменением закона, новой оценочной категорией. Судья, фиксирующий остаток, работает не только по делу, но и на будущее состояние права.

Итог

Справедливость не альтернатива законности и не награда за неё. Это имя того, что остаётся после того, как закон сделал всё, что мог. Задача судьи — не отменять закон во имя остатка и не делать вид, что остатка нет, а удерживать оба обязательства одновременно: применить норму строго и знать, чего она не покрыла.

Профессионализм здесь измеряется не тем, что судья обошёл норму, а тем, что он видел её границу и не выдал границу за полноту.

Есть в праве приём, к которому юристы привыкают так быстро, что перестают его замечать: право открыто говорит неправду — и делает это законно. Юридическое лицо не дышит, не думает и не подписывает документов рукой. Но закон предписывает нам обращаться с ним так, будто это единый субъект, обладающий волей, интересом, ответственностью. Мы знаем, что за этим стоит собрание людей, капитал, устав — и всё же говорим «организация решила», «компания несёт ответственность», «юридическое лицо действовало недобросовестно». Это не заблуждение законодателя. Это конструкция, принятая сознательно, потому что без неё оборот был бы невозможен: пришлось бы каждый раз распутывать волю десятков акционеров, вместо того чтобы иметь дело с одним признанным субъектом. Классический пример этого приёма права знало ещё римское право. Fictio legis Corneliae предписывала: если гражданин попадал в плен к врагу и умирал там, закон считал его умершим не в момент действительной смерти, а в момент захвата в плен — чтобы завещание, составленное свободным человеком, могло вступить в силу, как если бы он умер свободным. Действительность здесь заведомо приносится в жертву юридическому результату, и римские юристы это не скрывали — они прямо называли приём fictio, вымыслом, а не фактом. То же самое право проделывает и сегодня, только тише. Гражданский процесс знает фикцию надлежащего извещения: если судебное письмо направлено по последнему известному адресу ответчика и не получено им — не потому что он его не видел, а потому что не позаботился получить, — закон считает извещение состоявшимся. Мы прекрасно понимаем, что человек, возможно, ничего не узнал. Но право признаёт этот факт установленным, потому что иначе процесс мог бы длиться бесконечно, упираясь в недобросовестное молчание стороны. Здесь фикция служит не истине, а справедливому распределению риска. Гражданское право знает и более деликатный случай — фикцию нерождённого наследника: ребёнок, зачатый при жизни наследодателя, но родившийся после открытия наследства, считается для целей наследования уже существовавшим в момент смерти наследодателя. Право «отодвигает» момент возникновения правоспособности назад во времени — не потому что верит в это буквально, а потому что справедливость результата важнее биологической точности. Во всех этих случаях право делает то же самое, что делает честный человек, когда говорит: «давайте условимся считать это так» — и добавляет: «хотя мы оба знаем, что это не совсем так». В этом и состоит отличие фикции от лжи. Ложь скрывает несовпадение с истиной, маскируясь под саму истину. Фикция, напротив, открыто заявляет о своей условности — она не притворяется фактом, она предлагает результат. Презумпция в этом смысле ближе к факту: она допускает опровержение, приглашает доказывать обратное. Фикция такого приглашения не делает — она принципиально неопровержима, потому что и не претендует на установление факта. Она — не утверждение о мире, а решение о последствиях. Но в этом же и заключён предел честности приёма. Пока право прямо признаёт: «здесь мы условно считаем так, хотя знаем, что иначе», — фикция остаётся честной, даже будучи неправдой. Опасность начинается там, где условность перестаёт декларироваться и начинает выдаваться за установленный факт — когда судья или законодатель забывает, что перед ним приём, а не истина, и начинает обращаться с фикцией как с доказанным обстоятельством, расширяя её действие туда, куда она изначально не предназначалась. Именно так юридическое лицо иногда превращают в инструмент сокрытия воли реальных бенефициаров, а фикцию надлежащего извещения — в способ лишить сторону права быть услышанной, хотя она объективно не могла узнать о процессе. Поэтому вопрос, который стоит перед каждым юристом, работающим с фикцией, — не «правда это или нет», а «признаёт ли право открыто, что это приём». Правовая фикция остаётся честным обманом ровно до тех пор, пока сохраняет эту открытость. Момент, когда она перестаёт декларировать себя как условность и начинает жить в правоприменении как факт, — это момент, когда закон, не переставая называться законом, начинает лгать по-настоящему.

Дорогие коллеги!

      Расскажу об одном деле, которое навсегда изменило моё отношение к тексту закона. Формально всё было просто: норма читалась однозначно, буква не оставляла пространства для сомнений.

      Молодой судья на моём месте применил бы её ровно так, как она написана, — и формально был бы прав. Но результат этого «правильного» применения оказался бы явно несправедливым по отношению к человеку, чья судьба решалась в зале суда. Буква закона и его смысл разошлись — и именно в этот момент начинается настоящая работа юриста.

       Я тогда впервые  , по-настоящему ощутила разницу между толкованием формальным и толкованием системным.      

       Формальное — грамматическое, буквальное — это первый, обязательный, но не последний шаг. Оно отвечает на вопрос «что написано».

       Системное толкование отвечает на другой вопрос: «что этот текст должен значить, если рассматривать его не изолированно, а как часть целого — отрасли права, принципов, цели регулирования, логики законодателя». Норма не существует в вакууме. Она живёт в системе, и вырванная из неё буква может исказить смысл до неузнаваемости.

      В том деле я обратилась не к одной статье, а к контексту: к смежным нормам, к принципам отрасли, к тому, какую проблему законодатель решал этим актом в целом. И оказалось, что буквальное прочтение противоречило самой логике, ради которой норма была написана. Толкование, которое я в итоге дала, было казуальным — то есть рождённым конкретным делом, конкретными обстоятельствами, применимым именно к этой ситуации, а не претендующим на универсальность нормативного разъяснения. Но именно казуальное толкование чаще всего и обнажает живую ткань права — то, как норма реально работает, когда сталкивается с человеческой историей, а не с учебным примером.

       Здесь я хочу сказать то, что за годы практики и преподавания стало для меня почти убеждением: умение выйти за границы формального подхода и увидеть норму системно — это не факультативный навык, не признак «творческого» судьи, который позволяет себе вольности.

      Это высшая квалификация юриста как такового. Формальное применение закона может освоить любой добросовестный исполнитель. А вот увидеть закон как часть системы, понять его цель, соотнести букву с духом и при этом не подменить право произволом — это тот самый пилотаж, который отличает ремесленника от мастера. Причём это касается не только судьи.          

      Адвокат, который выстраивает позицию только на букве нормы, проигрывает тому, кто видит систему целиком. Консультант, который цитирует статью без контекста отрасли, даёт клиенту иллюзию защиты, а не защиту.

     Опасность здесь тоже есть, и я не хочу её замалчивать: системное и казуальное толкование — это не индульгенция на вольное обращение с законом. Граница между расширительным толкованием и подменой воли законодателя собственным мнением тонкая, и переходить её недопустимо. Настоящее мастерство — не в том, чтобы обойти букву закона, а в том, чтобы найти то прочтение, при котором буква и смысл, частное и системное, наконец совпадают.

       Вопрос недели: приходилось ли вам в практике сталкиваться с нормой, буквальное применение которой давало явно неверный результат — и как вы для себя решали, где кончается толкование и начинается произвол?

До следующего воскресенья.

С уважением НВ Стус

Дорогие друзья и коллеги!

Как вы думаете, что самое сложное в работе судьи? Сегодня хочу поделиться своими размышлениями по этому вопросу.

Тема нашего разговора сегодня: Там, где заканчивается доказывание?!…

Есть момент в любом уголовном деле, который никогда не попадает в протокол, но определяет всё. Это момент, когда следствие уже закончено, экспертизы получены, свидетели допрошены - а сомнение осталось. Не потому, что кто-то поленился его устранить. А потому, что устранить его больше нечем.

Закон называет это неустранимым сомнением и требует: толковать в пользу обвиняемого. Формула короткая. Применить её - самое трудное, что есть в работе судьи.

Почему эта строка написана именно так

Часть 3 статьи 14 УПК РФ говорит: все сомнения в виновности, которые не могут быть устранены в установленном порядке, толкуются в пользу обвиняемого. Норма производна от Конституции - от той же части 3 статьи 49, - и в этом смысле она не изобретение процессуалистов, а прямое требование конституционного текста. Конституционный Суд повторяет это почти буквально из решения в решение уже больше десяти лет: неустранимые сомнения, возникающие при оценке доказательств с точки зрения допустимости и достоверности, должны толковаться в пользу обвиняемого - и это не рекомендация, а обязанность суда.

Но за коротким предложением закона стоит вопрос, который редко проговаривают вслух: а действительно ли сомнение неустранимо? Или оно просто осталось неустранённым - потому что следствие сделало не всё, что могло?

Неустранимое и неустранённое - разные вещи

Здесь я настаиваю на различении, которое кажется терминологическим, а на деле - процессуально решающее.

Неустранимое сомнение - то, для которого истина в принципе недостижима процессуальными средствами. Свидетель умер, экспертиза объективно не может дать однозначный ответ, обстоятельство навсегда осталось за пределами доказательственной базы. Здесь презумпция невиновности срабатывает автоматически, потому что дальше идти просто некуда.

Неустранённое сомнение - совсем другое. Оно устранимо, но не было устранено в конкретном деле. Экспертизу не назначили, свидетеля не нашли, хотя искали не так, как следовало. И вот тут я много раз видела в практике соблазн - назвать неустранённое неустранимым, чтобы красиво закрыть дело презумпцией, вместо того чтобы честно признать: следствие недоработало.

Судья, применяющий статью 14 УПК РФ, обязан сначала задать себе один вопрос, прежде чем обратиться к презумпции: было ли действительно исчерпано процессуальное средство устранения этого сомнения? Если нет - презумпция невиновности здесь применяется не потому, что истина недостижима в принципе, а потому что она не была достигнута в этом конкретном производстве. Подменять одно другим - значит превращать защитную конституционную норму в инструмент прикрытия чужой небрежности, а не в честную оценку того, что реально произошло с доказыванием по делу.

Свобода оценки - не территория без закона

Здесь неизбежно возникает соседний вопрос: а имеет ли судья вообще право решать, что сомнение неустранимо, - не произвол ли это?

Статья 17 УПК РФ отвечает конструкцией, которая на первый взгляд звучит почти романтически: судья оценивает доказательства по своему внутреннему убеждению, руководствуясь законом и совестью. Защитники любят иронизировать над этой формулой - мол, судья решает, «как ему кажется правильным». Но Конституционный Суд из решения в решение - и в 2016-м, и в 2017-м, и совсем недавно, в 2024-м, - напоминает одно и то же: часть первая статьи 17 УПК РФ не содержит положений, допускающих произвольную оценку доказательств. Убеждение существует не рядом с законом, а внутри него - оно обязано опираться на всю совокупность доказательств, а не на общее впечатление, и оно обязано быть объяснено.

Вот эта последняя обязанность - объяснить - и есть настоящая граница. Убеждение без мотивировки неотличимо от произвола. Убеждение, изложенное в приговоре с указанием, почему одно доказательство принято, а другое отвергнуто, - это уже не чувство, а форма правосудия, которую можно проверить, оспорить, пересмотреть.

Определённость - это не про неподвижность закона

Есть искушение думать, что правовая определённость и судейская свобода - противники. Что чем меньше судье позволено решать самостоятельно, тем предсказуемее правосудие.

Практика Конституционного Суда говорит обратное. Определённость там почти никогда не появляется одна - она всегда идёт в паре с другим благом: с правом на судебную защиту, с соразмерностью, со справедливостью. Норма о возврате кассационной жалобы при пропуске срока признаётся направленной на правовую определённость - но применить её механически, без оценки уважительности причин пропуска, Суд не позволяет: должен быть найден баланс между стабильностью процесса и правом человека быть услышанным.

То же самое в основе индивидуализации ответственности, которую Конституционный Суд связывает с самим человеческим достоинством: мера принуждения допустима только тогда, когда она соответствует тяжести деяния, характеру вреда, степени вины и личности того, к кому она применяется. Определённость без этой соразмерности превращается в формализм. Соразмерность без определённости - произвол, оправданный чувством справедливости одного человека.

Тезис, который я хочу сформулировать

Дискреция судьи - не брешь в системе, которую нужно было бы залатать. Это её условие. Закон не может предугадать каждую жизненную ситуацию - он и не должен. Задача не в том, чтобы отнять у судьи свободу оценки, а в том, чтобы эта свобода всегда была дисциплинирована тремя вещами:

1.    опорой на всю совокупность доказательств;

2.    письменной мотивировкой каждого выбора;

3.    честным признанием разницы между сомнением, которое нельзя устранить, и сомнением, которое просто не устранили.

Парадокс, который звучит так: чем строже дисциплинирована свобода судейского убеждения требованием закона и обязанностью объяснить своё решение, тем сильнее, а не слабее, защищена подлинная независимость суда. Потому что именно эта дисциплина - единственное, что отличает убеждение от произвола в глазах того, кто читает приговор.

Спасибо, что дочитали до конца! А теперь думайте!

Уважаемые друзья , коллеги !

     Правосудие привыкли описывать через определённость: приговор, решение, резолютивная часть. Но прежде чем возникает определённость, почти всегда проходит путь через сомнение — и именно то, как судья обращается с этим сомнением, определяет качество правосудия больше, чем сама формулировка вывода.

Сомнение в судебной работе часто воспринимают как слабость: как будто уверенный судья — профессиональный, а сомневающийся — не готов принять решение. Это ошибочное представление. Сомнение — не сбой мышления, а его необходимая стадия. Оно означает, что судья не подменяет исследование доказательств готовым выводом, а действительно проверяет версию на прочность.

Где рождается сомнение?

Сомнение возникает не из настроения или интуиции, а из конкретных источников:

•            противоречия между доказательствами, которые не устранены дополнительной проверкой;

•            недостаточность прямых доказательств при отсутствии надёжной цепи косвенных;

•            дефекты процедуры получения доказательства, ставящие под вопрос его достоверность;

•            разумные альтернативные объяснения обстоятельств дела, которые обвинение не опровергло.

Такое сомнение отличается от простого колебания судьи. Оно должно быть выводимым из материалов дела — то есть проверяемым другим судьёй, вышестоящей инстанцией, профессиональным сообществом.

Юридическая природа сомнения

В уголовном процессе закон прямо придаёт сомнению правовое значение: неустранимые сомнения в виновности лица толкуются в его пользу. Это не процессуальная формальность и не гуманитарный жест — это конструктивный принцип доказывания. Он означает: бремя доказывания не переходит к обвиняемому в момент, когда обвинение исчерпало свои аргументы, но не достигло уровня достоверности.

Здесь проявляется важное различие. Внутреннее убеждение судьи — не свобода поверить в одну из версий. Это итог исследования доказательств, а не его замена. Судья не имеет права «досказать» недоказанный факт жизненным опытом, статистической вероятностью или тем, как обычно происходят подобные события. Там, где заканчиваются доказательства, заканчивается и обоснованный вывод — начинается пространство сомнения, которое закон обязывает разрешить в пользу более слабой процессуальной стороны.

Судебное усмотрение и его предел

Судебное усмотрение существует потому, что закон использует оценочные понятия — разумность, соразмерность, добросовестность, справедливость — и передаёт суду задачу наполнить их содержанием применительно к конкретному делу. Но усмотрение — это не свобода выбора между вариантами, которые нравятся судье больше или меньше. Это обязанность найти единственно обоснованное решение внутри пределов, заданных:

•            текстом и целью правовой нормы;

•            конституционными принципами равенства и правовой определённости;

•            фактами, установленными в надлежащей процессуальной процедуре;

•            необходимостью сохранять единообразие судебной практики;

•            обязанностью дать мотивировку, которую можно проверить и оспорить.

Судебное усмотрение заканчивается там, где решение больше нельзя логически вывести из закона, доказательств и открыто изложенных мотивов. Именно в этой точке проявляется профессиональная сдержанность: не завершить рассуждение выводом, который выглядит убедительно, но не подтверждён.

Почему сомнение — гарантия, а не слабость?

Правовая определённость важна не потому, что судебные решения должны быть категоричными при любых обстоятельствах, а потому, что определённость должна опираться на действительно установленные факты, а не на видимость уверенности. Игнорирование сомнения ради скорого разрешения дела разрушает саму цель правосудия — не просто закрыть спор, а закрыть его правильно.

Право на сомнение — это не право судьи отказаться от решения. Это профессиональная дисциплина: остановиться там, где заканчиваются доказательства, признать предел собственного знания и не позволить формальной уверенности заменить обоснованный вывод.

С уважением НВ Стус

Доброе воскресное утро!

Есть профессиональная привычка, которую особенно трудно выработать: каждый день понемногу пополнять собственное знание – не ради очередного сертификата, не ради количества прочитанных страниц и даже не ради того, чтобы всегда быть «в курсе».

Знание нужно ещё и затем, чтобы не застывать в собственной правоте.

Чем больше человек работает в профессии, тем больше у него оснований доверять себе: накопленный опыт, десятки похожих ситуаций, выработанная интуиция, прежние удачные решения. Это ценный капитал. Но в нём же скрывается риск: однажды опыт начинает не помогать видеть новое, а объяснять, почему новое якобы не заслуживает внимания.

Мы часто называем зрелостью твёрдость позиции. Однако профессиональная зрелость – не в том, чтобы никогда не менять мнение. Она в способности отличить принцип от привычки, убеждение от самолюбия, аргумент от желания непременно остаться правым.

Ежедневное чтение, разговор с человеком иной школы, разбор нового дела, изучение непривычной точки зрения – это не просто накопление информации. Это тренировка интеллектуальной честности. Каждый такой шаг напоминает: мир сложнее нашей вчерашней схемы, а хороший вывод всегда может нуждаться в уточнении.

Особенно важно уметь признать ошибку. Не формально – с оговоркой, что «в целом я всё равно был прав», – а по-настоящему: я не учёл обстоятельство; я поспешил с оценкой; чужой аргумент оказался сильнее; мой прежний вывод следует изменить.

В праве это имеет особую цену. За категоричным словом могут стоять судьба человека, репутация, имущество, свобода, доверие к институту. Но тот же принцип работает и вне суда: в преподавании, управлении, семье, научной дискуссии, споре с коллегой. Ошибка становится опаснее не тогда, когда она допущена, а тогда, когда её начинают защищать как часть собственной личности.

Возможно, одна из лучших ежедневных практик – спрашивать себя вечером: какое своё убеждение я сегодня проверил? Не обязательно отказался от него. Иногда достаточно увидеть его границы, заметить исключение, услышать возражение, которое раньше казалось несущественным.

Человек, который учится всю жизнь, не выглядит менее уверенным. Напротив, его уверенность становится спокойнее. Она не требует немедленно побеждать в каждом споре. Она позволяет сказать: «Я подумаю», «Я проверю», «Вы убедили меня», «Я ошибался».

Это и есть редкая профессиональная свобода: не быть пленником ни чужого авторитета, ни собственного вчерашнего мнения.

Пусть в новой неделе у каждого из нас найдётся хотя бы один аргумент, книга, разговор или факт, который не просто добавит знаний, а сделает наше мышление точнее.

Справедливость старше государства и старше писаного закона. Сначала она означала простую, почти очевидную меру: каждому – своё; равным – равное; причинённый вред должен быть возмещён, а нарушенное равновесие – восстановлено.

Античная мысль придала этой интуиции юридическую форму. Аристотель различал справедливость распределяющую – когда блага, права и обязанности распределяются сообразно юридически значимым различиям, – и уравнивающую, которая восстанавливает нарушенное равновесие между участниками частного конфликта. Эти две идеи до сих пор лежат в основе наказания, возмещения вреда, определения компенсации, наследственных и корпоративных споров.

Римская юриспруденция выразила ту же мысль в краткой формуле: suum cuique tribuere – «воздавать каждому своё». Но «своё» никогда не определяется только арифметикой. Чтобы его установить, надо понять, какие различия между людьми и обстоятельствами действительно имеют правовое значение, а какие – нет.

Позднее справедливость стала ограничителем формализма. Английское equity выросло из ситуаций, в которых строгое общее право давало слишком жёсткий или неполный результат: канцлерский суд стал вырабатывать средства защиты, дополнявшие формальные правила, включая исполнение обязательства в натуре и институт доверительной собственности. Но история equity показала и риск: справедливость без устойчивых критериев может зависеть от личной «совести» решающего. Поэтому современное право не противопоставляет справедливость норме, а стремится включить её в систему принципов, процедур и проверяемой аргументации.

Герменевтика права

Герменевтика – это искусство и метод понимания текста. В праве она начинается с признания простого обстоятельства: норма не говорит сама за себя. Её слова получают смысл в системе законодательства, в цели регулирования, в конституционных ценностях, в обстоятельствах конкретного дела и в последствиях выбранного судом толкования. Теория юридической интерпретации рассматривает именно эту проблему – каким образом юридическому тексту придаётся обоснованное значение при решении дела.

Герменевтический подход не даёт судье свободу переписать норму. Он требует пройти путь от текста к смыслу и затем – обратно к тексту, проверяя: сохраняет ли избранное понимание языковые пределы нормы, согласуется ли с её целью и не разрушает ли оно права других участников.

Именно здесь возникает вопрос соразмерности. Он не спрашивает лишь: «Позволяет ли закон ограничение?» Он требует большего: почему оно необходимо, почему избрана именно эта мера и не становится ли её бремя чрезмерным по сравнению с защищаемой целью?

Соразмерность в деле

Для практикующего юриста поиск соразмерности можно выстроить как четыре последовательных вопроса:

1. Какую правомерную цель преследует норма или ограничение?

2. Способна ли избранная мера реально обеспечить эту цель?

3. Можно ли достичь цели менее обременительным способом?

4. Сохраняется ли разумный баланс между тяжестью вмешательства и значимостью защищаемого интереса?

Это не философское упражнение.

Например, взыскание компенсации за нарушение исключительного права необходимо для защиты автора или правообладателя. Но компенсация, многократно превышающая последствия нарушения, может превратиться из защиты права в несоразмерную санкцию. Конституционный Суд РФ подчёркивал, что ответственность должна учитывать характер и тяжесть нарушения, размер вреда, степень вины и другие обстоятельства; мера должна быть адекватна последствиям деяния и сохранять баланс частных прав и общего интереса.

Таже решается вопрос о наказании. Справедливость здесь – не милосердие и не строгость сами по себе. Она требует дифференцировать ответственность в зависимости от тяжести содеянного, причинённого вреда, вины и иных обстоятельств, влияющих на индивидуализацию.

Главное

Справедливость в праве за века прошла путь от нравственной интуиции к юридическому требованию меры. Герменевтика делает эту меру доступной для аргументации: она заставляет юриста видеть не только буквальный текст, но и его место в системе права, цель и последствия применения.

Толковать право справедливо – значит не отступать от нормы ради желаемого результата, а находить в ней такой смысл, при котором власть закона не превращается в силу формальности.

Поздравляем Любовь Михайловну Дзюбу с назначением председателем Ростовского отделения Международного коммерческого арбитражного суда при Торгово-промышленной палате Российской Федерации.

Любовь Михайловна — признанный специалист в сфере альтернативного разрешения экономических споров, преподаватель и эксперт нашей образовательной платформы. Её назначение подчёркивает высокий профессиональный уровень команды преподавателей и открывает для слушателей дополнительные возможности получать знания из первых рук — от практиков, формирующих современную арбитражную практику.

Ростовское отделение МКАС при ТПП РФ рассматривает международные и внутрироссийские коммерческие споры. Оно было открыто в марте 2017 года и стало первым региональным отделением МКАС в России.

Перед публикацией рекомендуем сверить точное официальное наименование новой должности с документом о назначении: в открытых контактных данных МКАС ранее использовалось наименование «ответственный секретарь Отделения МКАС в Ростове-на-Дону».

Почему выбирают третейский суд

Третейское разбирательство — это разрешение коммерческого спора независимым составом арбитров на основании соглашения сторон, а не в системе государственных судов. Для передачи спора в МКАС необходимо заранее включить арбитражную оговорку в договор либо подписать отдельное арбитражное соглашение.

Основные преимущества

• Оперативность. В Ростовском отделении МКАС ориентировочный срок рассмотрения внутрироссийских коммерческих споров составляет до двух месяцев, международных — до шести месяцев.

• Одна инстанция. Арбитражное решение имеет окончательный характер, что снижает риск затяжного спора на стадиях апелляции и кассации.

• Конфиденциальность. Факт обращения, материалы разбирательства и его результат не предаются публичной огласке; это особенно важно для защиты коммерческой тайны и деловой репутации.

• Профессиональный выбор арбитров. Стороны могут сформировать состав арбитража с учётом специфики спора, отрасли бизнеса и применимого права.

• Гибкая процедура. Возможны видеоконференц-связь, рассмотрение спора по письменным материалам без устного слушания и иные процессуальные решения, удобные для бизнеса.

• Экономия ресурсов. По внутрироссийским спорам арбитражные сборы МКАС сопоставимы с государственной пошлиной в арбитражном суде; сокращаются также временные и организационные затраты.

• Сохранение деловых отношений. Арбитраж допускает мирное урегулирование: при достижении соглашения арбитры могут вынести решение на согласованных сторонами условиях.

• Исполнимость. При необходимости государственный суд выдаёт исполнительный лист без пересмотра спора по существу; решения международного коммерческого арбитража могут признаваться и исполняться за рубежом в рамках Нью-Йоркской конвенции. Ростовское отделение указывает возможность принудительного исполнения в 166 странах.

Короткая история МКАС

История МКАС начинается в 1932 году, когда при Всесоюзной торговой палате была создана Внешнеторговая арбитражная комиссия. В 1993 году, после принятия Закона РФ «О международном коммерческом арбитраже», учреждение получило современное наименование — Международный коммерческий арбитражный суд при ТПП РФ. В результате арбитражной реформы 2017 года МКАС получил возможность рассматривать не только международные, но и внутренние коммерческие споры, а также создавать отделения в регионах. Первое такое отделение было открыто в Ростове-на-Дону в марте 2017 года.

Как включить оговорку

Арбитражную оговорку лучше включать непосредственно в раздел договора «Разрешение споров». Важно точно указать наименование арбитражного учреждения и выбранное отделение, чтобы избежать разногласий о компетенции суда.

Рекомендуемая формулировка для договора:

Все споры, разногласия или требования, возникающие из настоящего договора или в связи с ним, в том числе касающиеся его вступления в силу, заключения, изменения, исполнения, нарушения, прекращения или действительности, подлежат рассмотрению в Отделении Международного коммерческого арбитражного суда при Торгово-промышленной палате Российской Федерации в г. Ростове-на-Дону в соответствии с применимыми правилами и положениями МКАС при ТПП РФ.

Именно такую конструкцию рекомендует Ростовское отделение МКАС для включения в договор или использования в качестве самостоятельного арбитражного соглашения.

Важные советы:

• Включайте оговорку до возникновения спора, на стадии согласования договора.

• Используйте полное официальное наименование: «Отделение Международного коммерческого арбитражного суда при Торгово-промышленной палате Российской Федерации в г. Ростове-на-Дону».

• Распространяйте оговорку не только на исполнение договора, но и на его заключение, изменение, нарушение, прекращение и действительность.

• При необходимости прямо предусмотрите единоличное рассмотрение либо коллегиальный состав арбитража.

• Для уже заключённого договора оформите отдельное письменное соглашение или дополнительное соглашение сторон.

• Не используйте произвольные или сокращённые формулировки без юридической проверки: некорректная оговорка может привести к спору о компетенции арбитража.

Для некоторых сделок возможна альтернативная оговорка: истец получает право выбора между Отделением МКАС в Ростове-на-Дону и Арбитражным судом Ростовской области. Такая модель требует особенно тщательной договорной настройки.